саша

Удивительно, когда ребенок в животе шевелится. Я думала, что к концу беременности привыкаешь к толчкам и перекатам внутри себя. А мне очень часто становится страшно. Раньше это были очень легкие движения, которые вызывали только радость и опять таки удивление. А сейчас я ложусь на спину, а живот начинает двигаться из стороны в сторону, выпячивая то одну часть, то другую. Или плаваю в водичке, и вдруг чувствую, что на животе вырос огромный бугор - это ребенок выпятил ручку или ножку. Или голову, или плечо - не понятно, просто на ощупь понимаешь, что внутри действительно есть что-то имеющее свое тело и форму. И требующее удобства. Малыш пинается и толкается, если я сажусь работать за стол, если ложусь на спину, если долго стою, если мало хожу. И хотя мы друг в дружке уже почти 9 месяцев живем, я совсем не представляю себе, как он там выглядит. Удивительное все-таки состояние.

http://anaris.livejournal.com/462329.html

Вот тут мы живем. Когда выходишь на улицу, из всех переулков и углов видна Андреевская церковь.  А дома из всех окон - окна других домов.

Лиза обладает удивительным внутренним бесстрашием. Есть такие люди, и их совсем немного сейчас. Для меня в таком ряду, например, Политковская, мать Тереза, доктор Корчак. Это люди, которые не задумывались над тем, помочь или нет, сделать ли шаг в сторону и сказать ли слово в разрез общему мнению, а если да - то не будет ли мне потом плохо. Я даже не знаю, как это описать. Просто поняла сейчас, что в Лизе есть это бесстрашие и любовь, которые позволяют не задумываясь поехать вызволять людей из ужаса и беззакония войны, или до конца защищать подопечных детей-евреев в разгар Холокоста, а потом пойти с ними на смерть. Или проводить свою жизнь на улице и среди трущоб, обмывая, пеленая и обогревая бездомных и больных. Обстоятельства могут быть разные, но вот это бесстрашие - оно одно в таких людях. И совсем не сочетается с их внешним обликом. У Лизы коса до пояса и облик прекрасной молодой девушки, плетущей венки в поле. А внутри - решимость и бесстрашие. Потому что вступать в этот бюрократический круг ада - где все друг с другом заодно и делят между собой деньги и имущество подопечных стариков - не захочет даже самый гуманный и трепетный патриот. Или как там называют желающих процветания своей стране. А Лиза ни капли не патриот, она любит писать письма бабушкам и дедушкам и возить в интернаты чистые пеленки. И бесстрашие ее, по-мойму, самого высокого качества: тихое, без героической помпы, скептической многозначительности и мученического венца.  

Отец Яков Кротов очень хорошо написал.

Все очень просто. У меня дома тепло, есть две свободные комнаты, горячий суп, много одежды, а в кошельке деньги. На улице, по которой я иду, сидит с протянутой рукой молодая беременная девушка в одной майке и плачет, дрожа от холода. Я на ходу кладу монету и продолжаю идти, зачем-то ускоряя шаг.  И мне больше всего на свете хочется, чтобы этой девушке стало тепло, сытно, радостно и не страшно. Так почему же я не взяла ее за руку и не отвела домой? Почему не накормила? Почему не одела? С меня бы много убыло?  По-мойму, это и есть тот самый экзамен на подобие Ему, который проваливают 99 процентов из нас. Берут за руку, согревают, одевают, лечат и кормят - 1 процент. Это к вопросу о настоящем милосердии и степени святости. Надо же понимать, что раз мы не входим в этот процент святых (а мы туда не входим), то и придумывать себе заслуги и тешить совесть количеством "благотворительных" поступков очень смешно. Дать денег не сложно, сложно взять за руку и отвести домой. Лично для меня это мерило внутренней самооценки. Я не могу взять за руку и отвести домой. И в этом разница.

Когда наберешь гору дел и напланируешь много работы, решив что сможешь совместить одно с казалось бы несовместимым другим, то очень полезно потом посидеть и посмотреть на свою убогость, окруженную быстро лопающимися иллюзиями. Не знаю, откуда берется это самомнение и гордыня, какое-то глобальное заблуждение в отношении себя. Что все сможешь, всем поможешь, все успеешь. И потом вдруг замечаешь, что и у Него просишь послать каких-то глобальных дел и испытаний, хотя надо бы - сил на самые элементарные дела. Это мания величия, дошедшая до обращением с Богом как с подручным. И как хорошо потом пережить конфуз, обнаружить свою несостоятельность и посидеть немного в этой луже. Тогда вдруг после первой детской эгоистичной обиды приходит радость, когда ничем не обладаешь и ничего самостоятельно не можешь. И почему-то вдруг появляются слова, чтобы говорить с Ним, а не требовать. И чтобы говорить с окружающими, и с самим собой. И ты сидишь в луже, вроде как дурак и совсем не на белом коне, а тебе все улыбаются. И тогда очень легко даются слова: "Помоги мне, пожалуйста, подняться, отряхнуться и начать делать что-нибудь, иначе мне будет очень плохо". И мне кажется Он обязательно поможет, но только потому, что не хочет, чтобы мне лично было плохо. А не потому, что видит во мне орудие своего мира и посланника доброй воли.

Осыпались листья над Вашей могилой,
И пахнет зимой.
Послушайте, мертвый, послушайте, милый:
Вы все-таки мой.

Смеетесь! – В блаженной крылатке
дорожной!
Луна высока.
Мой – так несомненно и так непреложно,
Как эта рука.

Опять с узелком подойду утром рано
К больничным дверям.
Вы просто уехали в жаркие страны,
К великим морям.

Я Вас целовала! Я Вам колдовала!
Смеюсь над загробною тьмой!
Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала –
Домой.

Пусть листья осыпались, смыты и стерты
На траурных лентах слова.
И, если для целого мира Вы мертвый,
Я тоже мертва.

Я вижу, я чувствую,- чую Вас всюду!
- Что ленты от Ваших венков! –
Я Вас не забыла и Вас не забуду
Во веки веков!

Таких обещаний я знаю бесцельность,
Я знаю тщету.
- Письмо в бесконечность.- Письмо в беспредельность –
Письмо в пустоту.

 

Марина Цветаева

Мне снятся удивительные сны сейчас. Яркие и очень интересные. Стоит только заснуть, как приходит сон. Раньше мне почти всегда снились ужастики или пустота. Как обступали волки, как умирали друзья и близкие, и во сне предрекали новую беду. А сейчас вдруг все поменялось. И мне теперь все время хочется спать, а утром очень грустно просыпаться, чтобы весь день бороться со своей ленью, тоской и стыдом. В новых снах нет ни капельки той тоски, которая пришла вместе с очень счастливым событием. Самое счастливое время сейчас - это спать. Даже объяснить не могу, насколько это прекрасно - видеть такие сны.

5 июля, Янин день рождения в Радонеже

</lj-embed>
 

Мы в Киеве каждую ночь теперь ходим через дорогу из дома к церкви, стоящей на реке, словно маяк. Там можно сесть и прислониться к стене. Кругом вода, проплывают редкие кораблики и мигает маячок. Еще звезды падают очень ярко, я недавно в первый раз увидела. 

С ранних лет мы растем в сознании, что большое — важнее, чем малое. — Я большой, — радуется ребенок, когда его ставят на стол. — Я выше тебя, — отмечает он с чувством гордости, меряясь с ровесником. Неприятно вставать на цыпочки и не дотянуться, трудно мелкими шажками поспевать за взрослым, из крохотной ручонки выскальзывает стакан. Неловко и с трудом влезает ребенок на стул, в коляску, на лестницу; не может достать дверную ручку, посмотреть в окно, что-либо снять или повесить, потому что высоко. В толпе заслоняют его, не заметят и толкнут. Неудобно, неприятно быть маленьким. Уважение и восхищение вызывает большое, то, что занимает много места. Маленький же повседневен, неинтересен. Маленькие люди — маленькие и потребности, радости и печали. Производят впечатление — большой город, высокие горы, большие деревья. Мы говорим: — Великий подвиг, великий человек. А ребенок мал, легок, не чувствуешь его в руках. Мы должны наклониться к нему, нагнуться. А что еще хуже, ребенок слаб. Мы можем его поднять, подбросить вверх, усадить против воли, можем насильно остановить на бегу, свести на нет его усилия.  Всякий раз, когда он не слушается, у меня про запас есть сила. Я говорю: «Не уходи, не тронь, подвинься, отдай». И он знает, что обязан уступить; а ведь сколько раз пытается ослушаться, прежде чем поймет, сдастся, покорится!  Кто и когда, в каких исключительных условиях осмелится толкнуть, тряхнуть, ударить взрослого? А какими обычными и невинными кажутся нам наши шлепки, волочения ребенка за руку, грубые «ласковые» объятия! Чувство слабости вызывает почтение к силе; каждый, уже не только взрослый, но и ребенок постарше, посильнее, может выразить в грубой форме неудовольствие, подкрепить требование силой, заставить слушаться: может безнаказанно обидеть. Мы учим на собственном примере пренебрежительно относиться к тому, что слабее. Плохая наука, мрачное пред­знаменование. http://www.jerusalem-korczak-home.com/y.k/pr.html

Мне кажется, что если человек в сознательном возрасте перенес тяжелое заболевание, то после  он будет очень легко и без лишних мыслей помогать другим. Потому что, чтобы вылечиться от рака, например, надо все время всех просить о помощи. Чтобы выжить, нужно просить денег на лекарства и на взятки. Нужно просить врачей и медсестер идти навстречу. Нужно просить посторонних людей сдать кровь. Иначе погибнешь.  Порядочному  человеку это очень стыдно. Даже если люди вокруг рады помочь. Человеку, никогда не бывшему в такой постоянной роли нищего, просящего для себя, трудно представить. Попросить один раз - пересилить себя. Просить каждый день - это, наверное, сломать свой характер и стать другим человеком.

К Кате Чадиной доктор приходит утром и говорит, что к вечеру надо купить лекарство за 20 тысяч, иначе анализы останутся на нуле, а Катя может умереть. Катя сидит и думает, что от ее действий сейчас зависит, конечно, только ее жизнь и, слава богу, ничья больше.  Хотя Катя - единственна дочь родителей-инвалидов. И она до болезни ухаживала за ними. Но она не мама больного ребенка. Можно унизиться и попросить в долг соседку по палате, а можно не просить, и тогда, наверное, умрешь. А если занять, то как отдавать потом? Можно перезанять. А потом? И где найти за два дня донора для себя. Катина соседка звонила раньше на взятые из головы телефоны и просила незнакомых людей сдать для нее кровь. Плакала, умоляла. Когда ты взрослый, то сам можешь о себе позаботиться, так? Все дело в том, что Кат не виновата в том, что заболела. Не виновата в том, что в больницах нет лекарств, а врачи и медсестры берут за каждое слово деньги. Самое главное, она не виновата в том, что ей нужна помощь. Нам тоже она может понадобиться в любой момент. И  я почему-то очень уверена в том, что первой нам ее окажет прошедшая через ад и унижение Катя.

Замечательное чувство и одновременно большое открытие, что тебя взяли в какой-то момент за руку и соединили с другим человеком. И что, может быть, твою руку и не отпускали, а вели через все, чтобы привести к тому, что есть. А ты шел, думая что блуждаешь. Любовь, наверное, это такая чистая благодарность, в которой не видишь своих заслуг и себя почти не видишь. Как появление ребенка - только благодарность за чудо.

Журналист Галина Мурсалиева в статье про Анну Политковскую очень хорошо написала:

 

«Я читала версию, не помню где, но очень она мне по душе. Там дело в том, что совесть на этой земле мешает жить. Ну правда же – хлопотно с ней, из-за нее все беды – ну гиря, что уж там говорить.  Она вообще как будто даже ни к чему – никаких благ от нее, только проблемы. Но если допустить, что лоно матери для зародыша человеческого – мир иной, и знать, что он живет там долго с ручками и ножками, можно также поставить вопрос: для чего они ему там, в той жизни? Мешают, ни для чего не годны.  И так вот непонятно все до рождения, а если без них родился – беда, инвалид… Так вот совесть, может быть, для нас – эмбрионов земных – такой же орган».

У Кати прошел последний перед пересадкой стволовых клеток курс химиотерапии, упали все анализы крови. Нужен хотя бы один донор тромбоцитов с 1+ . Завтра, в среду, анализ, в пятницу - сдача. Кто-нибудь хотел бы помочь? Катя в институте имени Герцена, метро Динамо или Беговая.